Туннели

Глава 3: Туннели

Вход в туннели находился за старым цехом, где когда-то делали бетонные блоки. Теперь цех стоял пустой, с проваленной крышей, и ветер гулял между ржавых арматур, вытягивая из камня последнее тепло. Хермит нашёл люк на третьем часу поисков — тяжёлую металлическую крышку, почти незаметную под слоем строительного мусора. Он долго возился с засовом, проклиная ржавчину, пока петли не поддались с визгом, от которого заложило уши.

Запах, ударивший из проёма, был плотным и влажным. Так пахнет подвал старого дома, затопленный грунтовыми водами, — бетонная сырость, гниль, ржавое железо. Хермит посветил фонариком вниз. Ступени уходили в темноту. Он насчитал двадцать три — и не увидел дна.

— Чёрт, — сказал он.

Выбора не было. Обход через поверхность занял бы два дня, а у него не было двух дней. У него не было даже одного.

Он спустился. С каждым шагом температура падала. Воздух становился тяжелее, плотнее, насыщеннее. На двадцатой ступеньке он выключил фонарь — нужно было беречь батареи. Тьма сомкнулась вокруг него мгновенно, как вода.

Так начался его путь.

Переход от Промышленной к Центральной занимал по карте сорок минут. Хермит шёл уже три часа.

Карта, которую он срисовал у торговца на Промышленной, оказалась неточной. На ней туннель был прямым, как стрела. В реальности он петлял, сужался, расширялся, раздваивался. Хермит дважды упирался в тупики — завалы из бетонных обломков, которые пришлось перелезать. Под ногами хрустело стекло, шуршал гравий. Потолок местами просел так низко, что приходилось ползти на четвереньках, царапая спину о торчащую арматуру.

В одном месте туннель был перекрыт рухнувшей плитой. Она висела наискось, зажатая между стен, и под ней оставалась щель — сантиметров сорок, не больше. Хермит снял рюкзак, протолкнул его вперёд и лёг на живот. Бетон царапал грудь через куртку. Он втянул живот, выдохнул, протискиваясь. Плита дрогнула. Где-то наверху заскрипело, посыпалась крошка. Он замер, чувствуя, как бетон давит на спину. Если плита рухнет сейчас, его раздавит. Он умрёт здесь, под тоннами камня, в полной темноте, и никто никогда не найдёт его тело.

Плита не рухнула.

Он выполз на другую сторону, тяжело дыша, и долго лежал на холодном бетоне, приходя в себя. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали.

— Живой, — прошептал он. — Живой.

Он поднялся и пошёл дальше. Теперь он двигался осторожнее — каждый шаг проверял ногой, прежде чем перенести вес. Рука скользила по стене, пальцы находили трещины, впадины, выступы. Стена была его поводырём. Он чувствовал, как под пальцами меняется текстура — гладкий бетон сменялся шершавым, потом ржавым металлом, потом снова бетоном.

В одном месте стена исчезла. Он провёл рукой — пустота. Боковой проход. Хермит остановился. В карте, которую он запомнил, здесь не было поворотов.

— Чёрт, — сказал он.

Он пошарил ногой по полу — правый туннель продолжался прямо. Левый — провал в темноту. Он сунул руку в боковой проход — потянуло холодом.

— Не туда, — сказал он себе. — Иди прямо.

Он пошёл прямо.

Он остановился и прислушался. Тишина. Нет — не тишина. Тишины в туннелях не бывает. Где-то далеко капала вода. Металл вздыхал, остывая. И где-то — он не мог определить, спереди или сзади, — что-то дышало.

Он слышал, как где-то далеко гудит вентиляция — низкий, вибрирующий звук, похожий на дыхание спящего великана. Иногда звук менял тональность, становясь выше, тоньше, почти жалобным. Тогда казалось, что сам туннель стонет.

Были и другие звуки. Шорохи. Скрежет. Иногда — короткие всплески, будто что-то падало в воду. Хермит не мог определить, далеко это или рядом. В туннелях звук распространялся странно — мог прийти издалека и звучать, как за стеной, или родиться в двух шагах и пролететь мимо, не задев.

Один раз ему показалось, что кто-то позвал его по имени. Он резко остановился, вслушиваясь до звона в ушах. Нет. Ничего. Просто игра воображения. Или нет? Он не был уверен.

Он постоял минуту, другую. Дыхание выровнялось.

Хермит снял рюкзак и прислонился спиной к стене. Пальцы нащупали шершавый бетон. Холод пробирался сквозь куртку, оседал в костях. Тьма здесь была не просто отсутствием света. Она была плотной, почти живой. Её можно было ощутить кожей — холодную, влажную, бесконечную.

Он провёл рукой по стене. Бетон был неровным, с выбоинами и трещинами. В одной трещине застрял кусок проволоки — Хермит нащупал его кончик, дёрнул. Проволока не поддалась. Он оставил её.

Он попробовал представить, как выглядит этот туннель. Широкий? Узкий? С высоким потолком или низким? Он не знал. Глаза не давали никакой информации. Только руки. Только уши. Только кожа, которая чувствовала холод и движение воздуха.

Он поднял руку вверх. Пальцы не достали до потолка. Подпрыгнул — всё равно. Значит, высокий.

Где-то над ним, сквозь толщу земли и бетона, был мир. Или то, что от него осталось.

Он закрыл глаза. Разницы не было. Когда он открывал их, перед ним было то же самое, что за веками: абсолютная чернота.

Через некоторое время он перестал чувствовать границу между собой и темнотой. Ему казалось, что он растворяется — медленно, клетка за клеткой. Тьма проникала под кожу, заполняла лёгкие, вытесняла кровь. Он не шёл по туннелю — он был туннелем. Длинным, пустым, забытым.

Он попробовал дотронуться до своего лица. Пальцы нащупали щёку, нос, бровь. Лицо было холодным и чужим. Чьим-то другим лицом, приставленным к его голове. Он отдёрнул руку.

— Прекрати, — сказал он вслух. — Прекрати.

Голос прозвучал неестественно громко. Он привык к тишине, и теперь каждое слово резало уши.

— Двести тридцать четыре, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, словно стены пили звук.

Он считал шаги. Сбился на тысяче второй, начал заново. Потом снова сбился. Потом перестал считать.

Он пробовал считать минуты. Сто двадцать секунд, сто двадцать один, сто двадцать два… Он дошёл до двух тысяч и понял, что прошло полчаса. Или десять минут. Он не мог сказать точно. Внутренний хронометр сломался. Без света, без смены дня и ночи время теряло смысл. Оно превращалось в бесконечную ленту одинаковых мгновений, тянущихся одно за другим, без начала и конца.

Он сел на корточки и прислонился спиной к стене. Мышцы ныли. Плечи горели от тяжести рюкзака. Он не знал, сколько ещё идти. Может быть, он уже пропустил поворот. Может быть, он идёт в никуда. Может быть, он будет идти, пока не упадёт, и тогда темнота съест его, как съела всех остальных.

— Нет, — сказал он. — Вставай. Иди.

Он встал и пошёл.

В детстве он боялся темноты. Мать оставляла свечу на столе — маленький огонёк, жёлтый, неровный. Он смотрел на него, пока не засыпал. После смерти матери он понял: он боялся не темноты. Он боялся, что в темноте кто-то есть.

Он помнил ту ночь, когда мать умерла. Ему было одиннадцать. Она лежала на кровати, худая, бледная, с провалившимися глазами. Он сидел рядом и держал её за руку. Рука была холодной. Он смотрел на свечу и ждал, когда мать проснётся. Она не проснулась. Утром соседка нашла его спящим на полу рядом с кроватью. Свеча догорела до конца и погасла.

С тех пор он не любил свечи.

Теперь он знал: в темноте действительно кто-то есть. И этот кто-то — такие же, как он.

Он шёл, и ему казалось, что стены движутся. Каждый шаг отдавался эхом, которое возвращалось изменённым — чуть другим тоном, чуть другой высотой. Иногда ему казалось, что эхо запаздывает. Он делал шаг, а звук возвращался через секунду, через две. Будто туннель был больше, чем он думал. Будто стены отодвигались, расширяя пространство.

Он остановился и поднял руку. Провёл по воздуху. Пальцы не встретили препятствия. Он сделал шаг в сторону — рука коснулась стены. Значит, туннель здесь был шириной в его вытянутую руку. Метр. Может, метр двадцать. Узкий. Он представил, как идёт по каменной кишке — тёплой, влажной, пульсирующей. Кишке, которая может сжаться в любой момент и переварить его.

В темноте начали появляться узоры. Он не видел их глазами — они возникали прямо в мозгу. Геометрические фигуры, переплетающиеся линии, спирали. Они вращались, распадались, собирались снова. Хермит моргнул, и они исчезли. Через минуту вернулись.

Сенсорная депривация. Он читал о ней где-то. Когда мозг не получает визуальной информации, он начинает создавать её сам. Сначала простые узоры. Потом — образы. Потом — галлюцинации.

— Просто узоры, — сказал он. — Это не по-настоящему.

Но когда он снова посмотрел в темноту, ему показалось, что он видит силуэт. Человеческий. Стоящий в двадцати шагах.

Хермит замер. Он протёр глаза — силуэт не исчез. Более того, он шевельнулся. Это был не оптический обман. В двадцати шагах от него кто-то стоял.

— Эй! — окликнул он. Голос дрогнул.

Силуэт дёрнулся на звук. Не как человек, окликнутый в темноте. Как зверь, услышавший добычу.

Хермит поднял фонарь и включил его. Луч света ударил вперёд и выхватил из темноты фигуру. У Хермита перехватило дыхание.

Это был человек. Когда-то. Теперь — не совсем. Кожа серо-белая, обтягивающая череп как пергамент. Глаза затянуты мутной белой плёнкой — слепые, но направленные прямо на него. Рот приоткрыт, губы стёрлись, обнажив десны и редкие жёлтые зубы. Руки висели вдоль тела, пальцы скрючены, ногти — длинные, чёрные, похожие на когти.

Существо сделало шаг вперёд. Голова повернулась, прислушиваясь. Из горла вырвался тихий свистящий звук.

Хермит попятился. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты… человек? — спросил он, хотя уже знал ответ.

Существо раскрыло рот шире. Издало звук — не слово, а низкий горловой вой, который перешёл в шипение. И рвануло вперёд.

Хермит не думал. Тело сработало само — он развернулся и побежал. Сзади слышался топот босых ног по бетону и свистящее дыхание. Существо бежало быстро, очень быстро — Хермит слышал, что расстояние сокращается.

Туннель резко повернул налево. Хермит влетел в поворот, поскользнулся, едва не упал, удержался, схватившись за стену. Пальцы нащупали в стене нишу — старую кабельную шахту, узкую, как щель. Он втиснулся в неё, затаил дыхание.

Шаги приблизились. Существо выбежало из-за поворота, остановилось. Хермит слышал его дыхание — хриплое, свистящее, с присвистом. Оно стояло в двух метрах от него и слушало. Слепые глаза смотрели в пустоту, но голова медленно поворачивалась, сканируя пространство.

Хермит зажал рот рукой, стараясь дышать беззвучно. Сердце билось так громко, что ему казалось — это слышно в соседнем туннеле.

Существо постояло ещё несколько секунд. Потом издало тихий свист — и унеслось дальше по туннелю, растворившись в темноте.

Хермит выдохнул. Он просидел в нише ещё пять минут, прежде чем решился вылезти.

— Что это было? — прошептал он в пустоту. Но пустота не ответила.

Он пошёл дальше. Фонарь он теперь не выключал, хоть и знал, что батарея садится. Луч света метался по стенам, выхватывая из темноты ржавые трубы, осыпавшуюся штукатурку, следы копоти на потолке. Каждые несколько шагов он оглядывался — проверить, не идёт ли за ним кто. Туннель оставался пуст.

Но чувство, что за ним наблюдают, не проходило. Оно висело в воздухе, как запах озона перед грозой. Где-то в темноте, за пределами света, кто-то был. И этот кто-то знал, что Хермит здесь.

Хермит замер.

Силуэт не двигался.

— Эй, — сказал он.

Силуэт не ответил.

Хермит сделал шаг вперёд. Протянул руку. Пальцы встретили пустоту. Силуэт исчез, растворился в темноте, как дым.

— Галлюцинация, — сказал он вслух. — Просто галлюцинация.

Но голос дрогнул. Он знал, что это была галлюцинация. Знал. Но в темноте знание и вера — разные вещи. Он не верил собственному мозгу. Он не верил ничему, кроме холода и тишины.

Он пошёл дальше, и узоры плясали на периферии зрения, не исчезая. Невидимо, медленно, но движутся. Туннель дышал. Он сжимался и расширялся в такт чему-то, чего Хермит не мог уловить. Может быть, в такт его собственному сердцу.

Он остановился и приложил ухо к стене. Где-то глубоко внутри бетона что-то пульсировало. Не звук — вибрация. Слабая, ритмичная. Машины? Вода? Или просто кровь стучит в ушах, и он слышит собственное тело?

Он оторвался от стены.

Дыхание стало громче. Или ему казалось?

Он попытался дышать тише. Не получилось. Чем больше он старался контролировать дыхание, тем громче оно становилось. Хриплое. Неровное. Паническое.

Он задержал дыхание. Тишина. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. В ушах зазвенело. Он выдохнул.

В темноте что-то щёлкнуло. Негромко. Отрывисто.

Хермит замер. Прижался к стене. Нащупал наган, вытащил его из кобуры. Металл рукояти был холодным и надёжным.

Большой палец лёг на курок. Он взвёл курок — щелчок прозвучал оглушительно громко. Теперь тот, кто там, знает, что у него оружие. Хорошо. Пусть знает.

Шум. Слева. Шорох — будто что-то волочили по бетону.

Звук шёл от стены. Кто-то вёл рукой по бетону, ощупывая путь. Медленно. Осторожно.

— Эй, — сказал он. Голос дрогнул. — Кто здесь?

Тишина. Потом — звук, от которого кровь застыла: кто-то втянул воздух, нюхая. Как собака.

Он услышал, как ноздри расширяются, втягивая воздух. Запах. Они чуют его запах. Пот. Кровь. Страх. Он пахнет едой.

Хермит прижал револьвер к груди, стараясь дышать ровно. Сердце колотилось так громко, что казалось — его слышно в соседнем туннеле.

Они были в трёх метрах. Он не видел их, но знал — они там. Несколько. Тела, почти невидимые в темноте. Они стояли неподвижно, и только дыхание выдавало их — частое, хриплое, голодное.

Хермит поднял револьвер. Куда целиться? Он не видел их.

Он поводил стволом, пытаясь определить направление по звуку. Слева — один. В центре — ещё один. Справа — третий. Сколько их? Четверо? Пятеро?

Дыханий было несколько. Он насчитал четыре. Может быть, пять. Они дышали ртами, тяжело и влажно.

Первый шаг. Шаркающий. Мокрый.

— Не подходи, — сказал он. — У меня оружие.

В ответ — гортанный звук. Не слово. Не животное. Что-то среднее.

Звук повторился. В нём было что-то от кашля и что-то от рычания. Горло, отвыкшее говорить, пыталось произнести слово и не могло.

Они двинулись. Не все сразу — один. Он слышал, как подошвы скребут по бетону. Медленно. Ощупью.

Слепые. Они ослепли.

Хермит попятился. Пятка упёрлась в рельс. Он споткнулся, взмахнул рукой, удержал равновесие.

— Я стреляю, — повторил он. Тише. Почти шёпотом.

Голова повернулась на звук. Он увидел — нет, не увидел, почувствовал — как лицо повернулось к нему. Пустые глазницы. Открытый рот.

Она была женщиной. Когда-то. Теперь — обтянутый кожей скелет в лохмотьях. Её волосы свалялись в войлок. Кожа была серая, в чёрных пятнах. Она вытянула руку — пальцы скрюченные, ногти обломанные.

На руке не хватало двух пальцев. Срезы были старыми, зажившими — их откусили давно. Или отрезали. Трудно сказать.

Тело под лохмотьями было почти невесомым. Сквозь дыры ткани проступали рёбра — острые, готовые прорвать кожу. Она была истощена до предела, до той грани, за которой человек перестаёт быть человеком и становится просто организмом, движимым одним инстинктом — есть.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, еда.

Голос был тихим, почти не слышным. В нём не было угрозы. В нём была только мольба. Она не хотела убивать его. Она хотела, чтобы он накормил её. Но если бы он остался, если бы протянул руку, она бы вцепилась зубами в его пальцы. Потому что голод сильнее благодарности.

Хермит нажал курок.

Грохот в туннеле был оглушительным. Пуля вошла ей в грудь. Она упала, не вскрикнув. Тело ударилось о бетон — глухой, тяжёлый звук.

Звук выстрела прокатился по туннелю, отразился от стен, вернулся, снова отразился. Казалось, он длился вечность — эхо гуляло по переходам, затухая постепенно, нехотя.

Запах пороха заполнил туннель — резкий, химический, почти приятный после запаха сырости и гнили.

Наступила тишина. Абсолютная.

Он слышал, как кровь стучит в висках. Слышал, как воздух выходит из лёгких. Слышал, как где-то далеко падает капля воды.

Больше ничего. Она не дышала.

Потом — шорох. Другие. Они не напали. Они отступали. Он слышал, как их шаги удалялись, затихали в темноте.

Шаги затихли не сразу. Сначала они были отчётливыми — шарканье, шорох, дыхание. Потом — тише. Потом — совсем тихо. Потом исчезли.

Он остался один.

Хермит стоял, тяжело дыша. Рука с револьвером дрожала. Запах пороха заполнил туннель — резкий, химический, почти приятный после запаха сырости и гнили.

Он опустил оружие. Подошёл к телу. Нащупал ногой — мягкое, тёплое. Отшатнулся.

— Прости, — сказал он. И сам не понял, кому.

Он постоял над телом минуту. Может быть, две. Потом наклонился и нащупал её руку. Пальцы были холодными. Он разжал их — они не слушались, застыли в предсмертной судороге. Он положил её руку вдоль тела.

— Прости, — повторил он. — Я не мог иначе.

Он выпрямился. Переступил через тело.

— Ты хотела есть, — тихо сказал он. — Я тоже.

Он постоял ещё немного. В темноте, над телом женщины, которую он убил. Пороховой запах выветривался, уступая место старому запаху сырости. Хермит вдруг почувствовал, как сильно он устал. Усталость была не физической — экзистенциальной. Усталость от мира, который заставлял людей есть друг друга. Усталость от себя, который стрелял в голодных женщин.

— Прости меня, — сказал он ещё раз, в пустоту.

Пустота молчала. Она всегда молчала.

Он развернулся и пошёл прочь.

Он шёл дальше. Шаги были быстрее теперь. Он перестал считать.

Вода появилась неожиданно. Сначала просто влага на бетоне — подошвы скользили, хлюпали. Потом лужи. Потом вода поднялась до щиколоток.

Хермит остановился.

Вода была ледяной. Холод пробивал берцы в считанные секунды, сжимал ноги, поднимался выше. Он пощупал воду рукой — пальцы онемели мгновенно.

— Нет, — сказал он. — Только не это.

Он посветил фонариком вперёд. Водная гладь уходила в темноту. Стены туннеля уходили под воду — он не видел, где кончается бетон и начинается затопленный участок. Вода была тёмной, почти чёрной, с маслянистой плёнкой на поверхности. Над водой торчали ржавые трубы — может быть, за них можно держаться.

Хермит постоял на краю, вслушиваясь в темноту. Где-то впереди, далеко, вода плескалась о стены. Туннель не был затоплен целиком — только этот участок. Сколько он длился? Десять метров? Сто? Он не знал.

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

Он снял рюкзак. Достал полиэтиленовый пакет, замотал в него спички и документы. Наган переложил в нагрудный карман куртки — под куртку, ближе к телу. Если он упадёт, руки должны быть свободными.

Он застегнул рюкзак и снова надел его. Пакет с документами — под одежду. Всё, что могло промокнуть, было упаковано.

— Вперёд, — сказал он.

Он сделал шаг. Вода дошла до пояса. Хермит втянул воздух сквозь зубы. Холод был настолько сильным, что перехватило дыхание. Тело сковало — мышцы свело судорогой. Он постоял, привыкая, пытаясь дышать ровно.

— Просто вода, — прошептал он. — Просто вода.

Он подождал, пока судорога отпустит. Мышцы живота расслабились. Он мог дышать. Мог двигаться.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Пошли.

Ещё шаг. Вода поднялась до груди.

Он шёл медленно, ощупывая дно ногами. Под берцами был бетон — скользкий, покрытый слизью. Он старался не думать о том, что эта слизь могла быть. Просто водоросли. Просто ил.

Дно ушло из-под ног.

Он плыл теперь — вернее, шёл на цыпочках, держась за трубу. Рюкзак тянул вниз. Пальцы скользили по ржавому металлу. Вода плескалась у подбородка.

В темноте он не видел, куда идёт. Фонарик выхватывал только блики на воде — поверхность казалась маслянистой, с радужными разводами. Запах был металлическим, с оттенком чего-то гнилого. Бензин? Нефть? Или просто стоялая вода, насыщенная ржавчиной и химикатами.

— Держись, — сказал он себе. — Держись.

Под ногами — пустота. Он не чувствовал дна. На миг его охватила паника — он представил, как погружается в чёрную воду, как она смыкается над головой, как он открывает рот, чтобы крикнуть, и вода заполняет лёгкие.

Он оттолкнулся от трубы, делая гребок.

Пальцы коснулись чего-то мягкого. Он отдёрнул руку.

Что-то плавало рядом. В темноте он не мог разглядеть — только тёмную массу, колышущуюся на воде. Тело? Ветка? Мешок?

Он толкнул предмет рукой. Тот качнулся, перевернулся. Пальцы нащупали ткань, пуговицы, что-то твёрдое под мокрой материей. Куртка. Человек. Или то, что от него осталось.

Хермит отпрянул, загребая ногами. Сердце колотилось где-то в горле. Он вдохнул воздух ртом — глубоко, судорожно.

Тело проплыло мимо. Он почувствовал, как оно коснулось его ноги — мягкое, податливое. Хермит отдёрнул ногу, едва не потеряв равновесие.

— Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт.

Пловец или утопленник. Кто-то, кто не смог переплыть этот участок. Может быть, слепой. Может быть, беженец. Может быть, такой же дурак, как он, решивший срезать путь через туннели.

Хермит поплыл быстрее, загребая одной рукой, стараясь не думать о том, что касалось его ног.

Ноги немели. Он перестал чувствовать пальцы на ногах — они превратились в два холодных камня, привязанных к щиколоткам. Он двигал ими механически, не чувствуя.

Время в воде тянулось бесконечно. Он замёрз настолько, что перестал чувствовать конечности. Движения стали автоматическими — рука, гребок, рука, гребок. Он не знал, плывёт ли в правильном направлении. Не знал, есть ли вообще конец у этого участка.

Перед глазами плыли круги. Гипотермия, подумал он. Это гипотермия. Если он не выберется из воды, он уснёт. И не проснётся.

— Не спать, — прошептал он. Губы плохо слушались. — Не спать. Не смей.

Он заставил себя думать о чём-нибудь тёплом. О лете. О печке. О чае. Мысли путались, разбегались. Он плыл на автомате, и казалось, что туннель становится шире, потолок выше, вода бескрайней.

Потом его ладонь коснулась бетона. Не стены — горизонтальной поверхности. Бетон выступал из воды, пологий, скользкий.

Он попытался ухватиться. Пальцы соскользнули. Он попробовал снова — и снова соскользнул. Третья попытка — пальцы нашли трещину, зацепились.

Он подтянулся. Грудь легла на бетон. Вода стекала с одежды.

Рука нащупала что-то твёрдое. Бетон.

Пол.

Он выполз на сухое место — вернее, выкатился, тяжёлый, мокрый, дрожащий. Вода стекала с одежды ручьями. Он лежал на бетоне, не в силах пошевелиться, и дрожал — крупно, неконтролируемо, всем телом.

Холод сковал мышцы. Он не мог разжать пальцы. Не мог согнуть ноги.

— Вставай, — прошептал он. — Вставай, иначе умрёшь.

Он заставил себя сесть. Потом встать на четвереньки. Потом — подняться.

Ноги не держали. Он прислонился к стене, тяжело дыша. Вода стекала с одежды, собиралась в лужи у ног. Он смотрел в темноту, не видя ничего, и пытался вспомнить, какого цвета небо. Голубое. Оно было голубым. Когда-то.

— Он заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Потом ещё. Каждый шаг был победой.

Одежда висела мёртвым грузом. Каждый шаг давался с трудом. Но он шёл. Шёл, чтобы согреться.

Сколько он так шёл — десять минут? Двадцать? — он не знал. Но дрожь постепенно утихала. Пальцы начали сгибаться. Кровь возвращалась в руки и ноги, принося с собой боль — острую, но знакомую.

Он был жив.

— Живой, — сказал он вслух. — Снова живой.

Он остановился, выжал куртку — вода потекла на бетон. Достал из кармана пакет со спичками — сухой. Наган — мокрый, но это не страшно, револьверы стреляют и мокрыми. Он перезарядил барабан на ощупь, проверяя, не размокли ли патроны. Вроде нет.

Он пошёл дальше, оставляя за собой мокрые следы.

Вода высыхала на одежде медленно. Холод въелся в кожу, в мышцы, в кости. Он шёл, растирая руки, хлопая себя по бокам, чтобы разогнать кровь. Движение согревало — медленно, но верно. Сначала вернулась чувствительность в пальцах. Потом перестали дрожать колени. Потом он перестал стучать зубами.

Он снял куртку, выжал её. Вода потекла на бетон тёмными ручьями. Куртка стала легче. Он надел её снова — мокрую, холодную, но уже не такую тяжёлую. Снял ботинки, вылил воду. Носки выжал и надел обратно — мокрые, но сухих не было. Ноги в мокрой обуви замёрзли быстрее, но если он будет идти быстро, то согреется. Если будет идти.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Ты в порядке. Ты идёшь.

Он шёл и слушал себя. Стук сердца — ровный, спокойный. Дыхание — глубокое, размеренное. Он был жив. Он был жив — и это было единственное, что имело значение.

Через полчаса он вышел на участок, где воздух изменился. Стал горячее. Суше. И — он почувствовал это раньше, чем услышал, — опаснее.

Дозиметр на поясе щёлкнул.

Один раз. Редко.

— Нет, — сказал Хермит.

Дозиметр щёлкнул снова. Быстрее. Ещё. Ещё.

Табло засветилось зелёным — цифры поползли вверх. 0.3. 0.7. 1.2. Рентген в час.

Хермит побежал.

Он знал этот участок. На карте его обозначали чёрным — "Зона-2". Говорили, что во время бомбардировок здесь прорвало трубу охлаждения с какого-то военного объекта. Или что здесь склад. Или что просто грунт пропускает радиацию с поверхности. Никто не знал точно. Знали только одно — здесь нельзя задерживаться.

Бежать в темноте было почти невозможно. Он спотыкался на каждом шагу, но не останавливался. Адреналин гнал его вперёд. Он представлял, как невидимые частицы проходят сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. Как они рвут ДНК, убивают клетки. Как его тело начинает умирать изнутри.

Цифры на дозиметре росли. 2.4. 4.1. 7.8.

Пот заливал глаза. Мышцы горели. Он бежал, раскинув руки в стороны, чтобы не врезаться в стену. Ладони то и дело касались бетона — он отталкивался, корректировал направление, бежал дальше.

Лёгкие горели. Он бежал вслепую, спотыкаясь о шпалы. Разбил колено. Не остановился.

Боль взорвалась в ноге — острая, горячая. Он споткнулся, едва не упал, но удержал равновесие и побежал дальше. Кровь затекала в носок, делая шаг скользким. Он не чувствовал боли — только страх.

— Быстрее, — шептал он. — Быстрее.

Воздух обжигал горло. Казалось, сама тьма была радиоактивной.

Он втягивал её, горячую, сухую. Каждый вдох был как глоток кислоты. Лёгкие протестовали. Он кашлянул — раз, другой. Продолжал бежать.

Впереди — поворот. Он влетел в стену плечом, оттолкнулся, побежал дальше.

Цифры упали. 5.2. 3.0. 0.9.

Он не остановился. Бежал, пока цифры не упали до 0.1. Потом пробежал ещё немного — на всякий случай.

Он остановился. Согнулся, упёршись руками в колени. Сердце колотилось где-то в горле.

Дыхание вырывалось со свистом. Он стоял, согнувшись, и ждал, когда пульс успокоится. Тело тряслось — от адреналина, от страха, от усталости. Он облизал пересохшие губы. Во рту был металлический привкус.

— Живой? — спросил голос из темноты.

Хермит вскинул револьвер.

— Убери, — сказал голос. Усталый. Хриплый. Старый. — Я тебя только что от смерти спас, а ты в меня целишься. Невежливо.

Из темноты выступила фигура. Человек. Старик. На нём был потрёпанный брезентовый плащ, перетянутый верёвкой. На голове — противогаз с треснутым стеклом. Он снял маску, и Хермит увидел лицо — обветренное, глубоко морщинистое, с глазами, которые смотрели устало и насмешливо одновременно.

— Дядя Гриша, — представился старик. — А ты, видать, тот самый дурак, который решил прогуляться через Зону-2 пешком.

— Я шёл на Центральную, — выдохнул Хермит.

— Ну, ты почти дошёл. Почти — это главное слово. Ещё метров триста — и ты бы светился, как новогодняя ёлка. Пошли. У меня тут нора неподалёку.

Гриша двинулся вдоль стены, уверенно, не глядя под ноги. Он знал этот туннель. Хермит пошёл за ним.

Старик шёл легко, почти бесшумно. Ноги ступали точно на шпалы, минуя щебень и ямы. Хермит, несмотря на фонарик, спотыкался через каждые несколько шагов.

— Как ты видишь в темноте? — спросил он.

— Я не вижу, — ответил Гриша, не оборачиваясь. — Я знаю. Я тут десять лет хожу. Каждый камень помню. Вот здесь, например, сейчас будет ступенька. — Он сделал шаг вниз. — Видишь?

Хермит не видел. Но ступенька была.

— Десять лет? — переспросил он.

— Десять. Или двенадцать. Я сбился со счёта где-то на шестом году. — Гриша усмехнулся. — Когда каждый день похож на предыдущий, они сливаются в один длинный день.

Нора оказалась бывшим техническим помещением. Ржавая дверь, сорванная с петель, вела в комнатушку метров десять. Здесь было почти уютно: на полу — матрас, в углу — керосиновая лампа, на стене — икона, почерневшая от копоти.

Хермит огляделся, привыкая к свету. Стены были покрыты плесенью — чёрной, зелёной, бурой. В углах громоздились ящики из-под патронов, на них — банки с консервами, несколько книг с размокшими страницами, старый армейский термос. Под потолком висела верёвка с тряпками — Гриша сушил одежду. Воздух был спёртым, тёплым, пахло керосином и старой тканью.

Гриша зажёг лампу. Жёлтый свет вырвал из темноты стены, покрытые плесенью, груду ящиков, старый армейский термос.

— Садись, — сказал он. — Чай будешь?

— Чай?

— Ну, не чай, конечно. Трава. Но кипяток. — Гриша налил из термоса в жестяную кружку. — На.

Хермит взял кружку. Руки всё ещё дрожали. Горячий металл обжёг ладони, но он не отпустил.

Он смотрел на кружку, на пар, поднимающийся к лицу. Свет лампы играл на поверхности жидкости — жёлтые блики, тёмная глубина. Он поднёс кружку к губам, понюхал. Трава, действительно. Что-то вроде иван-чая, с примесью мяты и ещё чего-то горького. Он отпил. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом внутри. Он почувствовал, как тепло расходится по телу, пробивая холод, засевший в костях.

— Слепые, — сказал он. — Я их встретил.

Гриша кивнул, не удивляясь.

— Много?

— Четверо. Одну застрелил.

— Значит, трое осталось. Или уже четверо — они размножаются быстрее, чем крысы.

— Кто они?

— Люди, — просто сказал Гриша. — Были людьми. Застряли в туннелях в первые дни. Когда погас свет, некоторые не успели выйти. Метро закрылось, двери заблокировались. Они остались здесь. В темноте. Сначала ждали помощи. Потом перестали ждать. Ели что находили. Крыс. Друг друга. Глаза атрофировались через пару лет. Теперь они как кроты — чуют тепло, слышат дыхание.

Гриша помолчал. Потом достал из кармана кисет — пожелтевший, засаленный — и начал крутить цигарку. Пальцы двигались привычно, автоматически.

— Я был электриком на этой линии, — сказал он, прикуривая. — До всего этого. Работал в метро тридцать лет. Знаю каждый сантиметр этих туннелей. Каждый кабель, каждую розетку. Когда всё началось, я спустился сюда, как все. Думал — пережду. — Он выпустил струю дыма. — Переждал двенадцать лет.

— Ты не пытался выйти?

— Пытался. Два раза. Первый раз — в первый год. Вылез на поверхность, прошёл три квартала. Вокруг — руины и пепел. Люди — если их можно так назвать — ели друг друга. Я вернулся. — Он помолчал. — Второй раз — через три года. Нашёл жену. Она жила на соседней станции, с другим мужиком. Сказала, чтобы я уходил. Я ушёл.

— И больше не пытался?

— А зачем? — Гриша посмотрел на него. — Там ничего нет. Здесь — есть. Здесь можно жить. Плохо, но можно. А там — нельзя.

— Первое время я пытался им помогать, — сказал он, не глядя на Хермита. — Оставлял еду в туннелях. Они не брали. Боялись. Потом один напал на меня. Пришлось застрелить. — Он чиркнул спичкой, прикурил. Табак затлел, запахло дешёвым самосадом. — После этого я перестал их жалеть. Они не люди. Люди умерли. Остались только тела.

Хермит смотрел на кружку. Пар поднимался к лицу.

— Почему они не напали все сразу?

— Ты шумел. Ты один. Они боятся — не тебя, того, что за тобой может идти. Они не совсем звери. В них ещё что-то человеческое осталось. Страх. Осторожность. Но голод сильнее. Рано или поздно они придут.

Гриша выпустил дым. Он плыл в жёлтом свете лампы, таял в темноте под потолком.

— Они размножаются? — спросил Хермит.

— Ещё как. Слепые рожают слепых. Дети рождаются уже без глаз — заранее приспособленные. Они не знают другого мира. Для них темнота — это норма. Свет — это смерть. — Гриша горько усмехнулся. — Может быть, они — будущее. Приспособились быстрее нас.

Хермит отпил. Жидкость обожгла горло — горькая, травяная, с привкусом дыма.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Я бы и слепого не бросил, а ты вроде зрячий. Куда путь держишь?

— На Центральную. Ищу человека.

— Человека? Или труп?

— Человека, которого я хочу убить.

Гриша усмехнулся. Без веселья.

— Молодой. Горячий. Все вы такие. Убью, убью. А потом что?

— Потом? — Хермит поднял глаза. — Потом ничего. Потом можно и умирать.

— Это ты сейчас так думаешь. — Гриша сел на ящик напротив. Лампу поставил между ними. — Я с первого дня здесь. Видел, как люди умирали. От голода. От радиации. От пуль. От себя самих. И знаешь, что я понял?

— Что?

— Человек — единственное животное, которое может умереть от мести. Не от драки — от мести. Потому что месть — это не про убийство врага. Это про самоубийство. Медленное. По кусочку.

Гриша замолчал. В комнате было слышно, как шипит лампа да потрескивает фитиль. Откуда-то издалека доносился гул вентиляции — ровный, монотонный.

— У меня был сосед, — продолжил Гриша. — На Промышленной. Хороший мужик, плотник. У него жену убили — менты из бывших. Он взял ружьё и пошёл искать. Нашёл через месяц. Убил троих. Вернулся, сел на нары и повесился. Через неделю после того, как отомстил. — Гриша посмотрел на Хермита. — Понимаешь? Месть сожгла его изнутри. Ему нечего стало делать после неё.

— Может быть, он сделал то, что должен был.

— Должен? Кому? Жене? Она уже была мертва. Ей было всё равно. Он убил их не для неё. Он убил их для себя. Думал, что станет легче. Не стало. — Гриша покачал головой. — Месть не лечит. Она как спирт — прижигает рану, но не заживляет. Только делает боль глухой. На время.

— Я не повешусь, — сказал Хермит.

— Никто не вешается. Они просто перестают жить. Есть разница?

Хермит молчал.

— Ты философ, — сказал Хермит. В голосе не было насмешки.

— Я старик, который слишком долго сидит в темноте. Невольно начнёшь думать. — Гриша почесал подбородок. — Ладно. Я иду на Центральную. Мне там есть что продать. Пойдём вместе. По крайней мере, не заблудишься.

Гриша встал, подошёл к одному из ящиков. Открыл крышку, достал что-то завёрнутое в тряпку. Развернул — внутри были патроны. Калибр 7.62, наган. Штук двадцать.

— Держи, — сказал он, протягивая Хермиту горсть. — Тебе понадобятся.

— Почему ты помогаешь мне? — спросил Хермит, принимая патроны. Пальцы сомкнулись на холодном металле.

Гриша долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на икону.

— Потому что ты мне сына напоминаешь, — тихо сказал он. — Он тоже хотел кого-то убить. И пошёл на поверхность. Не вернулся.

— Ты знаешь, что с ним случилось?

— Знаю. Его убили. На поверхности. Когда он искал того, кто убил его невесту. — Гриша помолчал. — Я нашёл его через полгода. Он лежал на старом мосту. У него не было лица. Но я узнал его по куртке. Я сам ему её сшил.

— Мне жаль, — сказал Хермит.

— Мне тоже. — Гриша вздохнул. — Но я хотя бы знаю, где он. А многие не знают. Многие ищут и не могут найти даже тела. — Он помолчал. — Ты знаешь, где твой человек?

— Знаю. На Центральной.

— Уверен?

— Уверен.

Гриша кивнул. Больше он ничего не сказал.

Они выпили ещё по кружке. Гриша рассказал, как живут на Центральной — кто правит, какие товары в ходу, где можно переночевать. Рассказал про станционных крыс — мародёров, которые шарят по туннелям в поисках добычи. Рассказал про колодец, где вода чистая, не радиоактивная.

— На Центральной три хозяина, — говорил Гриша, помешивая чай. — Палыч — староста. Он держит порядок. У него люди, оружие, припасы. Дальше — Купец. Торгует всем, чем можно торговать. У него связи с другими станциями. И третий — Доктор. Держит лазарет, лечит за патроны. С ним лучше не ссориться — у него все должны.

Хермит слушал, запоминал. Каждое слово ложилось в память, как кирпич в стену.

— Майор Корсак, — сказал он. — Ты слышал это имя?

Гриша нахмурился. Затянулся самокруткой, выпустил дым.

— Слышал. Военный. Был на Промышленной, потом перебрался на Центральную. Говорят, он приходит с поверхности. Ходит наверх за припасами. — Гриша посмотрел на Хермита. — Если это твой человек, мальчик, ты выбрал себе тяжёлую цель. Корсак не из тех, кого можно застрелить в спине. Он сам стреляет быстрее.

— Мне не нужна лёгкая цель.

— Ну да. — Гриша усмехнулся. — Кому нужна лёгкая цель? Все ищут тяжёлую, чтобы было чем гордиться. Или чтобы было о чём жалеть.

Тепло от чая разливалось по телу. Глаза слипались.

— Отдохни, — сказал Гриша. — Через час выходим. В туннелях с утра спокойнее.

— Какой сейчас час?

— Не знаю. Но если смотреть по очереди на керосин, который я сжёг, — примерно четыре утра. Или пять. — Гриша усмехнулся. — Спи.

Хермит лёг на матрас. Глаза закрылись сами собой.

Они шли молча. Гриша впереди — легко, не смотря под ноги. Хермит — в двух шагах позади, спотыкаясь о невидимые препятствия.

— А ты был наверху? — спросил Хермит.

— Был.

— И что там?

— Смерть.

— Расскажи.

Гриша остановился. Повернулся. В темноте его лица не было видно, только белый круг треснутого стекла противогаза.

— Там холодно, — сказал он. — Не как здесь. Там холод — это стена. Он стоит. Воздуха почти нет — вернее, он есть, но дышать им нельзя. Всё сгорело. Города — это тени. Зимой темнота двадцать четыре часа в сутки. Летом — серый свет, от которого глаза болят. Ничего не растёт. Даже трава. Всё, что могло умереть, умерло. А что не могло — мутировало.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону.

— Я был наверху три раза, — тихо сказал он. — Первый раз — через месяц после бомбёжек. Думал, что мир кончился, но можно как-то приспособиться. Вылез на поверхность — и понял, что приспосабливаться не к чему. Мир просто перестал существовать. Осталась только земля. Пустая, холодная, мёртвая.

— А второй раз?

— Через год. Хотел найти сына. Прошёл двадцать километров по поверхности. Видел вещи, которые не хочу помнить. — Он замолчал. — Люди там другие. Не такие, как мы. Они живут в руинах, едят что найдут. У них нет будущего. Они просто ждут.

— Чего ждут?

— Смерти. Только смерти. — Гриша пошёл дальше. — Третий раз я был наверху два года назад. Вылез на час. Больше не полезу.

— Почему?

— Потому что я увидел там то, что не хотел видеть. — Гриша помолчал. — Я увидел город. Наш город. От него остались только фундаменты. Улиц не было — только траншеи, заросшие бурьяном. Я стоял на том месте, где был наш дом. Я прожил в нём сорок лет. И не мог найти даже ступеньки.

— Что ты чувствовал?

— Ничего. — Гриша остановился и повернулся к Хермиту. В темноте его лица не было видно. — Я думал, что почувствую что-то. Грусть. Ностальгию. Боль. Но я не почувствовал ничего. Дом умер. Город умер. Мир умер. Я остался. И я не знал, зачем.

Хермит молчал. Ему нечего было сказать. Он понимал это чувство — пустоту там, где должна быть боль.

— Люди есть?

— Есть. Мало. Они живут там. Не знаю как. Я видел одного — он шёл по старому шоссе. Кожа слезала лоскутами. Лица не было — одни глаза. Он шёл. Куда — не знаю. Может, домой. Может, искал кого-то. Он не остановился, когда я окликнул его. Просто шёл.

Хермит молчал.

— Ты думаешь, наверху есть ответы? — спросил Гриша. — Там нет ответов. Там только вопросы, которые уже некому задавать.

Они прошли ещё час. Туннель начал менять запах. Сырость уходила. Появились другие запахи — дым, еда, человеческие тела. Тысячи человеческих тел, собранных в одном месте.

Воздух становился теплее. В нём появились нотки, которых не было в пустых туннелях — запах варёной пищи, табачного дыма, пота, керосина, стираного белья. Жилой запах. Запах жизни.

Хермит почувствовал, как в животе заурчало. Он не ел почти сутки.

— Слышишь? — спросил Гриша.

Хермит прислушался. Сквозь гул вентиляции пробивался звук. Сначала он не мог его идентифицировать. Потом понял — это был голос. Много голосов. Гул толпы.

Сначала звук был смутным, неразборчивым — просто шум, как отдалённый водопад. Но с каждым шагом он становился отчётливее. Хермит начал различать отдельные голоса — мужские, женские, детские. Кто-то смеялся. Кто-то кричал. Кто-то пел.

И музыка. Откуда-то издалека доносилась музыка — аккордеон, или гармонь, или просто радио, работающее на батарейках. Мелодия была знакомой, но он не мог вспомнить название. Что-то довоенное. Что-то о любви.

Сердце забилось чаще. Он не был готов. После часов абсолютной тишины, после темноты, после всего, что он пережил, встреча с людьми пугала его больше, чем слепые.

— Центральная, — сказал Гриша. — Час пик. Хотя какой тут день, какой час — никто не знает. Тут время измеряют не часами, а очередями.

Они подошли к арке — широкому проходу, забранному решёткой. За решёткой горел свет. Настоящий свет — электрический. Лампы дневного света, тусклые, но после туннельной тьмы они слепили глаза.

Свет падал на пол, на стены, на лица. Настоящий, жёлто-белый, электрический свет. Хермит смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он забыл, как выглядит свет. Он помнил его как идею — но не как ощущение. Теперь свет резал глаза, заставлял жмуриться, но он не мог оторваться.

Хермит зажмурился.

— Привыкай, — сказал Гриша. — Теперь ты не в туннелях. Теперь ты в метро.

Он толкнул решётку. Та открылась с пронзительным скрипом.

— И Хермит вошёл в Центральную.

Шаг из темноты в свет. Шаг из тишины в шум. Шаг из прошлого в будущее — если у мира, в котором он жил, вообще было будущее.

Решётка закрылась за его спиной. Скрипнули петли, лязгнул засов. Туннели остались позади.

Впереди была Центральная. Впереди был Корсак. Впереди была месть.

В первую секунду он не мог ничего разобрать. Свет. Звук. Запахи — все разом. Он стоял на пороге, моргая, и чувствовал, как его накрывает волной — тёплой, шумной, живой.

Глаза слезились. Он тёр их кулаками, но слёзы текли сами — реакция на свет после многолетней тьмы. В горле запершило от резкой смены воздуха. Он кашлянул, прикрывая рот рукой.

— Ничего, — сказал кто-то рядом. — У всех так. Пройдёт.

Хермит обернулся. Рядом стоял мужчина в кожаном фартуке, с грязными руками и добрыми глазами.

— Ты из туннелей? — спросил мужчина.

— Да.

— Давно?

— Не знаю. — Хермит мотнул головой. — Потерял счёт времени.

Мужчина понимающе кивнул.

— Бывает. Иди к Палычу, он поможет. — Мужчина показал рукой в конец платформы. — Вон туда, за мастерские.

— Спасибо, — сказал Хермит.

Мужчина махнул рукой и ушёл, растворившись в толпе.

Он стоял и смотрел. Глаза привыкали медленно. Сначала он видел только пятна — светлые, тёмные, цветные. Потом пятна начали складываться в формы. Потолок, высокий, сводчатый. Стены, облицованные белым кафелем. Рельсы, уходящие в темноту с обеих сторон.

Платформа была заставлена палатками. Между ними текли люди — сотни людей. Они говорили, кричали, смеялись. Кто-то торговался. Кто-то пел пьяным голосом. Двое мужчин тащили тушу собаки — свежую, ещё в крови.

Рельсы, уходящие в обе стороны, были заставлены тележками, ящиками, бочками с водой. К одной из колонн был прикован цепью человек — грязный, оборванный, с табличкой на груди: "ВОР". Он сидел на бетоне, опустив голову, и не смотрел на проходящих. Рядом с ним стоял мальчик лет десяти с палкой — караулил.

Воздух был плотным, густым. Пахло сотней разных вещей — варёной картошкой, махоркой, потом, керосином, сырой кожей, металлом. После стерильного запаха пустых туннелей этот запах ударил в голову, закружил. Хермит почувствовал, как к горлу подступила тошнота — от резкого перехода, от голода, от усталости.

Он сделал шаг, другой. Ноги подкашивались.

Палатки стояли в два ряда, образуя улицу. Между ними горели костры, керосиновые лампы, свечи. Над одной палаткой висела вывеска — "Чай-Сахар-Табак", на другой — "Оружие. Ремонт". Кто-то торговал одеждой. Кто-то — патронами. Кто-то — просто стоял и смотрел.

Гриша тронул его за плечо:

— Добро пожаловать на Центральную, мальчик. Здесь продаётся всё. И все.

Хермит шагнул в толпу. Свет слепил. Шум оглушал. Он чувствовал, как прошлое — туннели, тьма, слепая женщина, радиация — отступает, становясь просто воспоминанием.

Каждый шаг давался с трудом. Ноги подкашивались. Он толкнул плечом какого-то мужика, тот обернулся, сказал что-то — Хермит не услышал. Он шёл, глядя прямо перед собой, пробираясь сквозь толпу, сквозь запахи, сквозь свет. Глаза слезились. Он моргал, тёр их, но слёзы текли и текли.

Где-то играла музыка. Кто-то смеялся. Кто-то ругался. Жизнь. Настоящая, шумная, грязная жизнь. Он почти забыл, как это бывает.

Люди оглядывались на него. Он был мокрый, грязный, с разбитым коленом. Куртка в пыли, лицо в саже. Он выглядел так же, как они, — измотанным, голодным, живым. Но они смотрели на него, потому что он был новым. Новые лица на Центральной — редкость.

— Куда теперь? — спросил Гриша.

— Я найду, — сказал Хермит. — Спасибо тебе.

— Дойдёшь до конца платформы, там лестница. За лестницей — старые мастерские. Там сидит местный староста, Палыч. Он знает всех, кто приходит и уходит. Если твой человек на Центральной, Палыч знает.

— Спасибо, — повторил Хермит.

— Не за что. — Гриша протянул руку. Хермит пожал её. Ладонь у старика была сухая, твёрдая. — Будь осторожен, мальчик. Месть — это дорога в один конец.

— Я знаю.

— Знать и понимать — разные вещи. — Гриша помолчал, глядя на Хермита своими усталыми глазами. — Ты думаешь, что после того, как убьёшь его, тебе станет легче. Не станет. Пустота останется. Она просто переместится из одной части тебя в другую.

— Может быть, — сказал Хермит. — Но я всё равно должен это сделать.

— Должен? — Гриша покачал головой. — Ты никому ничего не должен. Даже мёртвым. Они уже не спросят.

— Я себе должен.

Гриша вздохнул. Долгий, тяжёлый вздох человека, который видел слишком много и устал от этого.

— Ладно, — сказал он. — Иди. Мне пора.

Гриша развернулся и пошёл обратно, в темноту туннеля. Хермит смотрел ему вслед, пока фигура не растворилась в тени. Потом повернулся и шагнул в толпу.

Люди расступались перед ним. Кто-то толкнул его плечом — он даже не обернулся. Кто-то крикнул вслед что-то — он не расслышал. Он шёл, глядя прямо перед собой, пробираясь между палатками, между кострами, между людьми. Шум бил по ушам, свет резал глаза, запахи душили. Но он шёл.

Где-то здесь был майор Корсак. Человек, который убил его отряд. Человек, который оставил его умирать в радиоактивной зоне. Человек, ради которого он прошёл через туннели.

Хермит сжал рукоять нагана под курткой. Пальцы нашёл рубчатую поверхность, привычную, надёжную.

— Я найду тебя, — прошептал он. — Я найду.

Но одно он знал точно: это не конец. Это только начало.

Он искал майора Корсака. И он найдёт его.

Даже если для этого придётся пройти через всю Центральную.

Даже если для этого придётся выйти на поверхность.

Даже если это убьёт его.