Штурм

Глава 9: Штурм

Генераторы гудели ровно, без перебоев. Студенческая готовилась к бою.

Хермит сидел на краю платформы, свесив ноги в туннель. Часы показывали половину третьего ночи — если ночь вообще что-то значила здесь, внизу. Он пытался вспомнить, когда в последний раз видел небо. Настоящее небо, не бетонный свод.

Спать не хотелось. Тело ныло после радиации — кости всё ещё помнили дозу, хотя Лена сказала, что острая фаза позади. Он поднял руку, посмотрел на неё. Пальцы чуть дрожали.

— Не спится?

Он обернулся. Лена стояла в проходе, закутанная в вязаный шарф, сжимая в руках кружку с чем-то горячим. Пар поднимался к потолку и таял в темноте.

— Тебе тоже.

Она села рядом. Расстояние между ними было в полметра, но в пустом туннеле это казалось близостью. Лена протянула кружку.

— Чай. С брусникой. Последняя банка из запасов Медицинской.

Хермит взял кружку. Горячо. Обжигало ладони. Он сделал глоток — кисло, терпко, почти сладко.

— Спасибо.

Какое-то время они молчали. В туннеле было тихо. Где-то далеко капала вода — равномерно, как метроном. Хермит думал о том, что завтра некоторые из этих людей умрут. Может быть, он сам. Может быть, она.

— Я боюсь, — сказала Лена тихо.

Он посмотрел на неё. В полумраке её лицо казалось старше, чем было на самом деле. Тени залегали глубоко под глазами.

— Я тоже.

Она повернулась к нему: — Правда?

— Правда.

Лена усмехнулась, но без веселья. — Странно. Ты всегда казался... не знаю. Стеклянным. Непробиваемым.

— Стекло бьётся.

Помолчали.

— Я не хочу умирать здесь, — сказала Лена. — Не в туннеле. Не в темноте.

Хермит посмотрел на воду, стекающую по стене. — Я не знаю, как это будет. Но если что — я прикрою.

— А кто прикроет тебя?

Он не нашёл ответа.

Лена взяла его за руку. Её пальцы были холодными. — Мы справимся. У нас нет выбора.

— Выбор есть всегда, — сказал Хермит. — Мы просто выбрали идти вперёд.

Она кивнула. Потом встала, поправила шарф. — Иди спать. Завтра тяжёлый день.

— Ты тоже.

— Я врач. Я не сплю перед боем. Нужно проверить запасы, перевязочные материалы...

Она ушла, и туннель снова стал пустым. Хермит допил чай. Вкус брусники остался на языке — кислый, живой.

Он так и не лёг. Сидел до самого «утра».

Люди приходили и уходили. Кто-то тащил ящики с патронами. Кто-то проверял оружие — лязг затворов растекался по платформе, смешиваясь с гулом генераторов. Хермит смотрел, как женщина лет сорока учит подростка перевязывать рану — на скорую руку, на своей же ноге. Пальцы у парня дрожали, но он слушал внимательно, впитывая каждое слово.

Где-то в конце платформы плакал ребёнок. Мать укачивала его, прижимая к груди. Хермит отвернулся.

В час ночи он встал и прошёлся по станции. В машинном отделении горел тусклый свет — там возились с генераторами, какими-то кабелями, реле. Механик стоял над картой, разложенной на деревянном ящике, и рисовал карандашом стрелы. Рядом с ним трое командиров групп переговаривались вполголоса. У одного из них — молодого парня с рыжей бородой — на поясе висели две гранаты, самодельные, грубо обмотанные изолентой.

— Взорвёшься к чёртовой матери, — сказал Механик, покосившись на гранаты.

— Если взорвусь — значит, не зря пришёл, — ответил парень.

Никто не улыбнулся.

Хермит подошёл к группе ополченцев, сидевших у стены. Человек десять. Кто-то дремал, кто-то чистил оружие. Одна девушка — совсем молоденькая, лет шестнадцати-семнадцати — сидела чуть в стороне, обхватив колени руками. Перед ней лежала винтовка. Не «Сайга» и не «АК», а старая охотничья «Тозовка», потёртая, с потрескавшимся прикладом. Девушка смотрела в одну точку на полу. Глаза у неё были светлые, почти белые, и в них не было страха. Была пустота.

Хермит остановился. Что-то в её лице показалось ему знакомым. Он попытался вспомнить — и не смог. Память цеплялась за детали, но общая картина ускользала.

Девушка подняла голову, встретилась с ним взглядом. Секунду они смотрели друг на друга. Потом она отвернулась первой.

Хермит пошёл дальше.

---

В шесть тридцать генераторы взревели громче — кто-то в машинном отделении крутанул регуляторы. Лампы на платформе вспыхнули ярче, заливая бетон жёлтым светом. Метро-рассвет.

Студенческая превратилась в военный лагерь.

Люди собирались группами. Мужчины и женщины, старики и подростки — все, кто мог держать оружие. Хермит стоял у колонны и пересчитывал их. Около двухсот человек. Двести. Против Северного Фронта, у которого было минимум втрое больше стволов и патронов вдоволь.

У кого-то были винтовки — старые «Сайги», пара «АК», охотничьи ружья. У большинства — арматура, самодельные ножи, монтировки. Один мужчина нёс кувалду. Женщина рядом с ним сжимала заточенную лопату.

— Негусто, — сказал голос сзади.

Хермит обернулся. Дядя Гриша стоял, опираясь на палку. Лицо бледное, под глазом — тёмный синяк, рука на перевязи, но в глазах — тот же старый огонь. Его треснутый противогаз висел на поясе.

— Ты должен был остаться в лазарете, — сказал Хермит.

— Ага. Скажи это пуле, которая меня догонит в лазарете, если вы проиграете.

— Гриша...

— Я иду, — отрезал старик. — Спорить бесполезно. Я не для того таскал тебя через вентиляцию, чтоб сидеть в тылу, когда самое интересное начнётся.

Хермит хотел возразить, но передумал. Бесполезно.

Подошёл командир ополчения — мужчина лет сорока, бывший инженер метро, которого все звали Механик. Он развернул карту на полу, и вокруг собрались старшие групп.

— Три направления, — сказал Механик, водя пальцем по обрывку бумаги. — Первая группа: основная. Идёт через Центральную, на Площадь Ленина. Максимум шума. Привлекаем внимание.

Он поднял глаза.

— Вторая: туннельная. Обход по служебным веткам. Выход к техническому этажу Площади. Третья — ваша. — Он посмотрел на Хермита. — Вентиляция.

Хермит кивнул.

— Шахты идут над станцией. Там узко. Темно. Ходов сообщения почти нет — довоенные чертежи устарели лет на десять. Если ошибётесь — застрянете. Или выйдете не туда.

— Не ошибёмся, — сказал Хермит.

Гриша хмыкнул, но ничего не сказал.

Механик перевёл взгляд на группу, которая должна была идти через вентиляцию. Шестеро. Хермит, Гриша, двое молодых парней из бывших охотников, молчаливый мужчина с ножом, примотанным к рюкзаку изолентой, — и та самая девушка. Она стояла чуть поодаль, сжимая свою «Тозовку» обеими руками.

— Она идёт с нами? — спросил Хермит.

— Яна, — представил её Механик. — Пришла с поверхности два месяца назад. Прошла через Северный и Южный порталы. Дошла. Просилась в бой.

Хермит посмотрел на неё. Девушка выдержала взгляд. В её светлых глазах не было вызова, не было бравады. Только тихая, спокойная готовность. Такое он видел у людей, которые уже прошли через самое страшное — и остались живы.

— Сколько тебе?

— Семнадцать.

— Стрелять умеешь?

— Умею.

— Из чего?

Она подняла «Тозовку». — Из этого. Отец учил. До войны.

— Патронов сколько?

— Двадцать три.

Хермит помолчал. Двадцать три патрона. На целый бой — смех. Но другого не было.

Потом сказал: — Держись рядом. В вентиляции темно. Если отстанешь — потеряешься. Стреляй только когда видишь цель. Не трать патроны в молоко.

Она не ответила. Только посмотрела на него — долго, изучающе. Словно решала, стоит ли ему верить.

Потом кивнула.

И когда колонна начала строиться, Яна встала в двух шагах от Хермита и больше не отошла.

---

Сбор был в час «ноль».

Люди выстроились вдоль платформы. Хермит смотрел на них — на эти лица, освещённые тусклым жёлтым светом. У многих в глазах был страх. У некоторых — решимость. У большинства — и то, и другое.

Механик поднял руку.

— Сегодня мы идём отвоёвывать наш дом. Не для кого-то. Не за идею. За себя. За тех, кто остался в прошлом. За тех, кто не дожил.

Тишина. Только гул генераторов.

— Многие из нас умрут, — продолжал Механик. — Но если мы не пойдём — умрут все. Свободных станций больше не будет. Северный Фронт перережет нас по одному.

Он помолчал.

— Я не обещаю победы. Но я обещаю, что мы будем драться.

Кто-то крикнул: — За Студенческую!

Крик подхватили. За Студенческую! За Центральную! За свободу!

Хермит не кричал. Он сжимал наган, и металл холодил пальцы.

Он посмотрел на Яну. Она стояла в строю, сжав губы в нитку. Винтовка висела на плече, дулом вниз. Она не кричала — как и он. Только смотрела вперёд, туда, где начинался туннель.

Гриша перехватил его взгляд и тихо сказал: — Не смотри на неё так.

— Как?

— Как на обречённую.

Хермит ничего не ответил.

---

Первые полчаса марша прошли в тишине.

Колонна растянулась по туннелю. Впереди шли разведчики — трое парней с фонарями и самодельными щитами из листового металла. За ними — основная группа. Хермит и его команда держались в хвосте.

Стены туннеля были покрыты инеем. Дыхание вырывалось облаками пара. Под ногами хрустел лёд. В туннелях было холоднее, чем на станциях — мороз пробирался через бетон, через землю, через всё.

Хермит думал о том, что наверху сейчас минус пятьдесят пять. Может быть, шестьдесят. Ветер, который сдирает кожу за минуты. Темнота, которая длится уже третий год.

Ядерная зима не собиралась отступать.

— Слышишь? — шепнул Гриша.

Хермит остановился. Все замерли.

Вдалеке — через туннель, через бетон — доносился звук. Глухой, ритмичный.

— Метроном? — спросил кто-то.

— Сердце, — ответил Хермит.

Но это было не сердце. Это были шаги. Много шагов. Северный Фронт тоже готовился к бою.

Колонна двинулась дальше. Хермит шёл, и каждый шаг отдавался в бетоне глухим эхом. Справа от него шёл один из охотников — парень лет двадцати с рябым лицом и «Сайгой» наперевес. Слева — Яна. Она ступала легко, почти бесшумно, и Хермит заметил, что она держится в мёртвой зоне света фонаря — там, где силуэт не виден.

Навык, который не даётся в тире. Навык, который даёт только выживание.

— Ты ходила в разведку на поверхности? — спросил он тихо.

— Приходилось, — ответила она так же тихо. — Там либо научишься, либо умрёшь.

— Чему ещё научилась?

Она помолчала, потом сказала: — Спать в холоде. Есть то, что не едят. Смотреть, как умирают люди, и не сходить с ума.

— Это последнее — самое трудное.

— Знаю, — сказала она. — Я уже не схожу.

Кто-то учил её. Или сама научилась. На поверхности иначе не выживают.

— Ты откуда? — спросил он вполголоса.

Яна покосилась на него. — С юга.

— Город?

— Посёлок. Под Тверью.

— Как выбралась?

Она помолчала. Потом сказала — коротко, отрывисто: — Пешком. Когда всё начало падать. Отец погиб в первую неделю. Мать — через месяц. Я пошла одна.

— В метро?

— В метро.

Она не добавила ничего. Хермит не стал расспрашивать дальше. Он знал такие истории. Все в метро знали такие истории. Каждая станция была полна людей, которые шли пешком через мёртвую землю, через холод, через голод — и дошли. Не все. Некоторые упали по дороге.

Яна дошла.

— Тяжело было? — спросил он.

Она посмотрела на него — и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Легко ничего не бывает.

Хермит кивнул. Он начинал понимать, почему Механик поставил её в вентиляционную группу.

---

Они вышли к Центральной через два часа.

Станция была пуста. Жители ушли — кто в убежища, кто в боковые туннели. Только несколько фигур мелькнули в темноте, когда колонна вошла на платформу.

— Чисто, — сказал разведчик.

Слишком чисто.

Хермит оглядывал станцию. Высокие своды, колонны из мрамора, мозаика на стенах — советские символы, уже осыпающиеся, тусклые. Когда-то здесь было красиво. Теперь это просто коробка из бетона и камня, где люди будут убивать друг друга.

Механик отдал приказ. Первая группа рассредоточилась по платформе. Вторая ушла в служебный туннель слева. Хермит повёл своих к вентиляционной решётке в дальнем конце.

Решётка была ржавой, но держалась крепко. Двое бойцов взломали её ломами. Металл взвизгнул, и в лицо ударил холодный воздух — с примесью пыли и чего-то ещё, старого, затхлого.

Хермит заглянул внутрь. Шахта уходила вверх под углом, бетонные стены покрыты слоем пыли в палец толщиной. В темноте не было видно ничего.

— Я первый, — сказал Хермит и полез внутрь.

---

Вентиляция была тесной. Безумно тесной.

Хермит полз на локтях, прижимая наган к груди. Стены шахты смыкались со всех сторон — плечи задевали бетон, голова упиралась в потолок. Дышать приходилось ртом — запах пыли и ржавчины забивал нос.

Сзади сопел Гриша. За ним — ещё четверо.

Воздух в шахте становился спёртым, тяжёлым. Кислорода не хватало. Хермит чувствовал, как лёгкие работают чаще, глубже — организм требовал воздуха, а получал только пыль и ржавчину. Пот стекал по лицу, смешиваясь с грязью.

— Где-то здесь должен быть поворот налево, — прошептал Хермит, сверяясь с памятью.

Чертежи, которые им дали, были старыми и неточными. Часть вентиляции перекрыли, часть перестроили. Они лезли почти вслепую.

— Там развилка, — сказал Гриша. — Направо или налево?

Хермит остановился. В темноте было не видно ничего. Он провёл рукой по стене — налево шахта сужалась, направо — расширялась.

— Направо.

Они проползли ещё метров двадцать. Где-то над головой послышался гул. Шаги. Много шагов.

— Мы под ними, — прошептал кто-то сзади.

Хермит замер. Голоса сверху — приглушённые, но различимые. Северный Фронт. Кто-то отдавал команды. Лязг металла — перезаряжали оружие.

— Не дышите, — одними губами сказал Хермит.

Гул усилился, потом стих.

Хермит выдохнул и пополз дальше. Пыль лезла в глаза. Ладони стёрлись о бетон. Колени ныли. Воздух становился спёртым, тяжёлым. Ему казалось, что стены сдвигаются.

Сзади кто-то закашлял — глухо, в рукав. Хермит замер, прислушиваясь. Сверху — тишина. Не услышали.

Он пополз дальше. Время потеряло значение. Были только бетон, темнота и боль в коленях. Он считал про себя — раз, два, три... до ста, потом сбрасывал и начинал заново. Сто двадцать. Сто сорок. Метров, не шагов. Они проползли, наверное, больше двухсот метров, когда шахта пошла вниз.

— Осторожнее, — прошептал Хермит сзади. — Уклон.

Он перевалился через край и съехал вниз по бетонному скату. Колени ударились о дно, искры из глаз — он закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Сзади послышался шорох — Яна съезжала следом, притормаживая локтями. Она приземлилась рядом, бесшумно, как кошка.

— Цела? — одними губами спросил Хермит.

— Цела.

В темноте он нашарил стену, потом — решётку.

Металлические прутья. Холодные. За ними — свет.

Потом шахта кончилась.

Он упёрся в решётку. Сквозь щели пробивался свет — тусклый, жёлтый, но свет. Хермит прижался лицом к металлу и попытался разглядеть, что внизу.

Площадь Ленина.

Он видел платформу. Людей в форме Северного Фронта — тёмные куртки, нашивки с буквой «С». Часовые стояли у колонн. Красные знамёна свисали со сводов. Метрах в пятнадцати от решётки стоял пулемёт — ручной РПК, установленный на мешках с песком. Пулемётчик курил, сидя на ящике. Он не смотрел вверх.

— Мы на месте, — прошептал Хермит.

Он вытащил нож и начал откручивать болты решётки.

Лезвие скользнуло по шляпке первого болта. Хермит нащупал шлиц, упёрся, надавил. Металл не поддавался — ржавчина схватила насмерть. Он плюнул на лезвие, попробовал снова. Болт дрогнул.

— Дай, — прошептала Яна.

Хермит обернулся. Она протягивала ему руку — в пальцах блестел масляный флакон.

— Смазка. С поверхности принесла.

Хермит взял флакон, капнул на болт. Подождал несколько секунд. Потом попробовал снова — лезвие вошло глубже, болт подался.

Яна подползла ближе. Она дышала ровно, хотя в шахте было душно — пот стекал по лицу, смешиваясь с пылью. Хермит чувствовал её присутствие за спиной. Она не мешала, не дышала в затылок — просто ждала.

Первый болт поддался. Хермит положил его в карман куртки — чтобы не звякнул об пол. Второй пошёл легче.

— Тихо, — прошептал он.

Внизу кто-то прошёл. Шаги — тяжёлые, сапоги. Хермит замер, прижавшись к решётке. Человек остановился прямо под ними. Щёлкнула зажигалка. Запахло дешёвым табаком.

Яна дышала едва слышно — сквозь приоткрытый рот, без звука. Хермит чувствовал, как она напряжена. Одно движение — и всё.

Человек внизу выдохнул, бросил окурок, растёр его сапогом. Шаги удалились.

Третий болт. Четвёртый.

Решётка качнулась. Хермит придержал её рукой, чтобы не упала.

---

Грохот выстрелов прокатился по туннелю, когда первая группа вступила в бой.

Хермит дёрнулся. Болт поддался, но не до конца. Ещё один. Пальцы скользили по металлу.

— Быстрее, — шипел Гриша.

Третий болт. Четвёртый.

Грохот нарастал. Стрельба шла с основного входа — туда, где первая группа Механика вгрызалась в оборону Фронта. Пули щёлкали по колоннам, по стенам, по мраморной облицовке. Крики смешивались с выстрелами.

Хермит рванул решётку. Она качнулась, заскрипела — и осталась висеть на последнем болте.

— Чёрт!

Он ударил по ней ладонью. Болт вылетел, решётка с лязгом рухнула вниз, ударившись о бетонный пол. Снизу закричали.

— Там! Вентиляция!

Хермит прыгнул, не глядя.

Он приземлился на кого-то — тёплое, живое, хрустнуло под весом. Вскочил. Наган в руке. Выстрел — и человек в форме осел на пол. Второй — в грудь тому, кто бежал с автоматом наперевес.

Рядом приземлился Гриша, охнув от боли в раненой руке. За ним — остальные.

— За мной!

Хермит побежал вдоль стены, уходя за колонну. Пули засвистели над головой — Северный Фронт открыл огонь. Кто-то из его команды упал, не добежав. Молчаливый мужчина с ножом — пуля вошла ему в шею, и он осел, даже не вскрикнув.

— Не останавливаться!

Хермит вжался в колонну. Перезарядил наган — пальцы работали сами, на мышечной памяти. Рядом с ним упал на колено один из охотников и дал две очереди по пулемётному расчёту. Пулемётчик дёрнулся, опрокинул РПК, завалился набок.

— Прикрываю! — крикнул охотник.

Хермит рванул к следующей колонне. Пули выбивали крошку из мрамора справа, слева, сверху. Одна чиркнула по куртке — он почувствовал рывок ткани, но боли не было.

Платформа превратилась в ад.

С основного входа врывались бойцы Свободной Общины — их было много, но и Северного Фронта было не меньше. Стрельба смешалась с криками, звоном разбитого стекла, топотом ног. Люди сшибались в рукопашную — приклады винтовок, ножи, арматура, голые руки. Женщина с заточенной лопатой замахнулась и опустила лезвие на голову бойца Фронта. Тот упал как подкошенный.

Хермит стрелял, перебегал, перезаряжал. Механически. Без мыслей. Тело работало быстрее головы.

Рядом кто-то упал — парень с «Сайгой», тот самый, что был рядом в начале боя. Пуля вошла ему в лоб, и он рухнул как подкошенный, даже не вскрикнув. Хермит перешагнул через него — некогда было закрывать глаза, некогда было останавливаться.

Он видел, как Гриша, пригибаясь, тащит за собой Яну. Она отстреливалась из «Тозовки» — короткими, точными выстрелами. Каждый раз, когда она нажимала на спуск, кто-то из Фронта падал. Она не суетилась, не дёргалась. Выстрел — пауза — выстрел. Словно всю жизнь только этим и занималась.

— За колонну! — крикнул Хермит.

Они залетели за широкую мраморную опору. Секунда тишины — относительной, через грохот. Сердце колотилось где-то в горле. Хермит прислонился спиной к мрамору, закрыл глаза на мгновение. Вдох. Выдох.

Хермит посмотрел на Яну. Лицо у неё было белое, но глаза горели. Губы сжаты в нитку. Дрожь пробегала по телу, но она держала винтовку ровно. Только пальцы побелели — так сильно она сжимала цевьё.

— В тебя попали? — спросил он.

— Нет.

— Патроны?

— Шестнадцать.

— Целить голову и грудь. Фронтовики в бронежилетах — только в голову или в ноги.

Она кивнула. Хермит высунулся из-за колонны, выстрелил дважды — один попал, второй ушёл в молоко. Спрятался. Пули ударили в мрамор, взвизгнув рикошетом. Осколки щипали лицо.

— Справа трое, — сказала Яна.

Хермит посмотрел. Она была права — трое бойцов Фронта перебегали между колоннами, прикрывая друг друга.

— Оставь их мне, — сказал он.

Он сделал три глубоких вдоха, разворачиваясь на носках. Потом шагнул вправо — выстрел. Первый упал. Шаг влево — второй выстрел. Второй покачнулся, но не упал — пуля попала в плечо. Третий открыл огонь. Хермит нырнул обратно за колонну пули застучали по мрамору как град.

— Двое, — поправился он. — Одного я только ранил.

Яна не ответила. Она уже сместилась влево, прижимаясь к соседней колонне. Хермит хотел крикнуть, чтобы она вернулась, но не успел.

Она высунулась и выстрелила. Один выстрел. Потом второй.

Тишина.

Яна вернулась за колонну. Лицо белое, но спокойное.

— Двое, — сказала она. — Готовы.

Хермит посмотрел на неё. — Ты...

— Я сказала, что умею стрелять.

Он хотел что-то добавить, но в этот момент из бокового туннеля вырвалась группа Фронта — человек десять, с автоматами, с криками. Они били на ходу, не целясь, заливая платформу свинцом.

— Ложись!

Хермит упал на бетон, прижимаясь к колонне. Пули секли воздух над головой. Гриша что-то кричал, но слов было не разобрать. Яна лежала рядом, прижимая «Тозовку» к груди.

— Когда скажу — бежим к служебному входу, — прошептал Хермит.

— Поняла.

Он ждал. Пули стихали — Фронтовики перезаряжали.

— Сейчас!

Они вскочили. Хермит побежал, не оглядываясь. Пули взметали пыль у ног. Он слышал за спиной дыхание Яны — она не отставала. Впереди была дверь. Металлическая. Служебная.

Кто-то выскочил из-за колонны справа. Хермит развернулся, вскинул наган — и замер.

Мальчик. Лет тринадцати или четырнадцати. В куртке Северного Фронта, с винтовкой наперевес. Глаза белые от ужаса. Палец на спусковом крючке.

— Не стреляй, — сказал Хермит. — Слышишь? Опусти оружие.

Мальчик не опустил. Он смотрел на Хермита, и губы его дрожали.

— Я... я не...

Винтовка выстрелила.

Пуля прошла в сантиметре от головы Хермита — он почувствовал воздух, разрезанный металлом. Мальчик промахнулся. Он уже тянул затвор, чтобы перезарядить, когда очередь прошила его грудь.

Он упал.

Хермит обернулся. Позади стоял один из бойцов Общины — пожилой мужчина с «Сайгой», дымящейся в руках.

— Сожалею, парень, но это война.

И побежал дальше.

Хермит смотрел на мальчика. Тот лежал на боку, неестественно вывернув руку. Глаза были открыты. Смотрели в потолок, но уже не видели.

— Твою мать... — прошептал Хермит.

— Идём! — крикнул Гриша, хватая его за плечо здоровой рукой. — Идём, слышишь? Ты ему уже не поможешь.

Хермит кивнул. Но тело не слушалось.

Рядом остановилась Яна. Она посмотрела на мальчика — быстро, мельком. На его лице не дрогнул ни один мускул. Она перешагнула через тело и встала рядом с Хермитом, готовая стрелять.

— Это война, — сказал Гриша. — На войне дети тоже умирают. Это не твоя вина. Идём.

Хермит перешагнул через тело и побежал дальше.

---

Бой переместился в центральный зал.

Хермит пробивался к северному выходу — туда, где, по данным разведки, находилась комната Великого Хранителя. Стрельба вокруг стихала — Община теснила Фронт. Но бой был далёк от завершения.

Центральный зал Площади Ленина был огромен. Высокие своды терялись в темноте. Колонны уходили рядами — мрамор, гранит, советская символика. Когда-то здесь проходили тысячи людей. Теперь по мраморному полу катились стреляные гильзы, и лужи крови отражали жёлтый свет аварийных ламп.

В зале кипел бой. Группы по три-пять человек схватывались в промежутках между колоннами. Где-то справа били из автомата — длинными очередями, не жалея патронов. Слева кто-то кричал, крик оборвался выстрелом. В темноте под сводами метались тени, и нельзя было понять — свои или чужие.

Хермит бежал, пригибаясь. Яна держалась в трёх шагах справа — там, где он мог её видеть, но где одна пуля не достала бы их обоих. Гриша отстал — старик бежал медленнее, прижимая раненую руку к груди.

Слева, из-за колонн, выскочили трое. Хермит вскинул наган — выстрел. Промах. Пуля ушла в мрамор, выбив крошку. Второй — попал в плечо крайнего. Тот закричал, выронил оружие, но двое других продолжали бежать.

Яна стреляла, не останавливаясь. Первый — в грудь. Он упал лицом вниз, даже не вскрикнув. Второй дёрнулся, но устоял — бронежилет взял пулю. Она выстрелила снова — в голову. Боец Фронта рухнул как мешок.

— Хорошо, — сказал Хермит.

Они побежали дальше, перепрыгивая через тела. Под ногой Хермита хрустнуло стекло, он поскользнулся, едва не упал — Яна подхватила его за локоть, не дала рухнуть.

— Спасибо.

Она не ответила. Смотрела вперёд, поверх ствола.

Из-за колонны слева вылетела граната. Хермит увидел её краем глаза — чёрный цилиндр, кувыркающийся в воздухе. Он рванул Яну за плечо, упал вместе с ней за низкий мраморный парапет.

Граната взорвалась в десяти метрах. Осколки застучали по мрамору, по металлу, по стенам. Кто-то закричал — далеко, не рядом.

Хермит поднял голову. Над парапетом висела пыль. Яна лежала рядом, прижавшись к бетону, и мелко дрожала.

— Ты как? — спросил он.

— Я... — она сглотнула. — Я в порядке.

— Вставай. Нельзя оставаться.

Он помог ей подняться. Она посмотрела на то место, где только что стояла — там, где взорвалась граната, бетон был усеян осколками. Если бы они не упали...

Она не договорила. Просто кивнула и снова взяла винтовку на изготовку.

Из темноты вынырнула группа Общины — человек пять, все в пыли, с чёрными от копоти лицами. Среди них Хермит узнал рыжебородого парня с самодельными гранатами. У него осталась одна. Он сжимал её в руке, готовый рвануть чеку. Куртка на груди была разодрана, сквозь прореху виднелась грязная майка.

— Где Механик? — крикнул Хермит.

— Пал! — ответил парень. — Пробивали Центральную! Осколок в шею!

Хермит стиснул зубы. Ещё один.

— Северный выход! — крикнул он. — Там Косак! Они забаррикадировались! Пулемёт!

Рядом, из-за соседней колонны, высунулся боец Фронта — Хермит вскинул наган, но Яна опередила. Выстрел. Боец схватился за горло и осел.

— Спасибо, — сказал Хермит.

— Не за что.

Хермит пригнулся, выглянул из-за колонны. Надо было двигаться. Зал простреливался с трёх сторон, и оставаться на месте означало умереть.

— Яна, — сказал он. — Видишь ту колонну? Метров десять.

— Вижу.

— Я прикрою. Беги. Как добежишь — крикни.

Она не стала спорить. Только кивнула и сжалась, готовясь к рывку.

Хермит высунулся и выстрелил трижды — туда, где мелькали тени. Пули застучали по бетону, по металлу. Кто-то закричал — попал.

— Давай!

Яна рванула. Она бежала низко, пригибаясь, прижимая винтовку к груди. Пули засвистели рядом — одна ударила в мрамор в полуметре от неё, взвизгнула рикошетом. Яна не остановилась. Она влетела за колонну, ударившись плечом о бетон, и закричала:

— Готово!

Хермит выдохнул. Приготовился бежать следом, но из-за колонны слева выскочил боец Фронта с автоматом наперевес. Хермит развернулся, выстрелил — пуля вошла бойцу в бедро. Тот упал, но продолжал стрелять — очередь ушла в потолок, осыпав Хермита бетонной крошкой.

Второй выстрел. Третий.

Боец затих.

Хермит побежал. Пули щёлкали по колоннам, выбивая крошку, но он бежал — не думая, не считая. Просто вперёд, туда, где за колонной ждала Яна.

Он влетел за укрытие, тяжело дыша. Яна стояла, вжавшись, и смотрела на него.

— Цел? — спросила она.

— Цел.

— Сзади двое бегут.

Хермит выглянул. Она была права — двое бойцов Фронта перебегали между колоннами, приближаясь.

— Уходим, — сказал он. — Вдоль стены. К северному выходу.

— А эти?

— Пусть догоняют.

Они побежали вдоль стены, пригибаясь. Позади трещали автоматные очереди — Фронтовики стреляли вслед, но пули ложились выше, в мозаику, в своды.

— Знаем! — рыжебородый махнул рукой в сторону выхода, где в темноте вспыхивали и гасли отсветы выстрелов. — Там завал! Мешки, вагонетки, решётки! Пулемёт на треноге!

— Сколько человек?

— Хрен его знает! Много!

— Понял, — сказал Хермит.

Рыжебородый шагнул ближе. Лицо у него было мокрое — то ли пот, то ли кровь. Глаза дикие, но не безумные — в них горела та самая решимость, которая заставляла людей идти в мясорубку и не оглядываться.

— Я пойду с тобой, — сказал рыжебородый.

— Нет. Ты нужен здесь. Прикроешь, когда я пойду.

— А если не выйдет?

— Тогда кто-нибудь другой попробует.

Рыжебородый хотел возразить, но встретился взглядом с Хермитом и промолчал.

— Я пытался подойти слева. Там простреливается всё. Бетонные опоры, но между ними — открытое пространство. Пулемётчик косит всех, кто суётся.

— А справа?

— Справа стена. Вдоль неё можно пройти, но там узко. Если заметят — прижмут, и не высунешься.

Хермит посмотрел в сторону баррикады. Пулемёт строчил короткими очередями — экономно, профессионально. Этот пулемётчик знал своё дело. Не палил в белый свет, а бил прицельно, по каждой тени.

— Сколько у вас патронов? — спросил он рыжебородого.

— Два магазина. У ребят — по одному.

— Маловато.

— А у тебя?

Хермит проверил наган. Пять патронов. И ещё три в кармане.

— Тоже не густо.

Он оглянулся на Яну. Она стояла, тяжело дыша, но винтовку держала ровно. Патронов оставалось, наверное, с десяток.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально, — ответила она. Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Сколько осталось?

— До Косака — метров сто. Но там пулемёт.

— Значит, надо убрать пулемёт.

Хермит усмехнулся. — Легко сказать.

Он ещё раз выглянул из-за колонны. Пулемёт бил коротко и зло. Очередь — пауза. Очередь — пауза. Метрах в пяти от баррикады лежали трое — не шевелились.

Хермит оглянулся на Яну. Она стояла, тяжело дыша, но винтовку держала ровно. Патронов оставалось, наверное, с десяток.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально, — ответила она. Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Сколько осталось?

— До Косака — метров сто. Но там пулемёт.

— Значит, надо убрать пулемёт.

Хермит усмехнулся. — Легко сказать.

Он посмотрел на рыжебородого. — Граната одна?

— Одна.

— Отдай.

Рыжебородый заколебался. Потом протянул гранату — грубый цилиндр, обмотанный изолентой, с торчащим запалом.

— Самоделка. Семь секунд. Не больше.

Хермит взял гранату. Она была тяжёлой. Тёплой от руки парня.

— Прикройте, — сказал он. — Я пойду вдоль стены. Как дам сигнал — открывайте огонь. Максимально. Мне нужно пять секунд, чтобы подобраться.

— А потом? — спросила Яна.

— Потом будет видно.

Он двинулся вперёд, прижимаясь к стене. Слева от него тянулся ряд колонн, за которыми шёл основной зал. Справа — стена с мозаикой: Ленин, рабочие, колосья. В мозаике зияли пулевые отверстия.

За колоннами строчил пулемёт. Очередь, пауза, очередь. Звук был сухим, резким — ДШК или что-то вроде. Стреляли коротко, экономно. Профессионалы.

Хермит двигался медленно. Каждый шаг — в паузу между очередями. Пулемётчик работал ритмично: три-четыре выстрела, пять секунд тишины, ещё три-четыре.

Раз. Два. Три. Очередь. Хермит шагнул.

Раз. Два. Три. Очередь. Ещё шаг.

Он приблизился к углу, за которым начиналась баррикада. Мешки с песком, перевёрнутый вагонетка, листы металла. Пулемёт стоял на треноге за мешками. Двое заряжающих. Ствол дымился.

Хермит прижался к стене. Граната в руке. Семь секунд.

Сзади началась стрельба — Община открыла огонь. Пули защёлкали по баррикаде, по мешкам. Пулемётчик развернулся в ту сторону, нажимая на спуск.

Хермит рванул чеку.

Он считал про себя: один, два, три...

На счёт «четыре» он шагнул из-за угла и бросил гранату.

Она описала дугу и упала точно за мешки.

Пулемётчик обернулся. Увидел Хермита. Рванул ствол в его сторону.

Граната взорвалась.

Взрыв был глухим, коротким. Воздух ударил в лицо горячей волной. Мешки разлетелись, пулемёт опрокинулся, тела отбросило в стороны. Осколки застучали по стенам.

Хермита сбило с ног. Он упал на спину, ударившись головой о бетон. В ушах звенело. Мир плыл.

Кто-то схватил его за воротник и потащил.

— Вставай! Вставай, мать твою!

Голос доносился как сквозь вату. Хермит моргнул. Над ним стояла Яна. Она тянула его вверх, вцепившись в куртку обеими руками. Лицо перекошено от напряжения.

— Вставай! Они сейчас придут!

Хермит встал. Ноги подкашивались, но он устоял. Звон в ушах не проходил. Голова гудела, к горлу подкатывала тошнота.

Яна подняла его наган — он выпал при взрыве — и сунула ему в руку. Пальцы у неё были в крови — то ли его, то ли своя.

— Держи.

Хермит взял наган. Рука дрожала. Он посмотрел на Яну сквозь пелену. Лицо у неё было в копоти, бровь рассечена — тонкая струйка крови текла по виску.

— Ты цела?

— Цела. Идём.

Они перелезли через остатки баррикады. Мешки с песком были разорваны, песок рассыпался по мрамору, смешиваясь с кровью. Пулемёт валялся на боку, ствол погнут. Рядом — два тела. Пулемётчик и его второй номер. Оба мёртвые.

Вокруг баррикады лежали и другие тела. Четверо — Фронт. Один — рыжебородый парень. Граната, которую он отдал Хермиту, спасла ему жизнь — он отошёл за колонну за секунду до взрыва. Но осколки достали его. Он лежал на спине, глядя в потолок, и уже не дышал. Рука всё ещё сжимала пустой подсумок.

Хермит перешагнул через него.

За баррикадой был проход — длинный коридор, уходящий вглубь станции. Узкий, с низким потолком. Стены — бетонные плиты, кое-где треснувшие, с выступающей арматурой. На полу — битое стекло и гильзы. Пахло порохом, потом и старым бетоном. Где-то впереди капала вода — мерно, как секундомер.

Хермит пошёл вперёд. Наган в правой руке. Левой он держался за стену — голова всё ещё кружилась, и пол уходил из-под ног.

Яна шла сзади. Не в трёх шагах, а вплотную — готовая подхватить, если он упадёт.

— Ты как? — спросила она.

— Нормально, — соврал Хермит.

Из коридора выбежал человек. Хермит вскинул наган — но это был свой. Боец Общины, весь в пыли, с окровавленной повязкой на руке.

— Там! — крикнул он, задыхаясь. — Косак! Он уходит! Через запасной выход!

— Где?

— Прямо! В конце коридора!

Боец побежал дальше, в зал. Хермит рванул вперёд.

Коридор кончился. Он выбежал в небольшое помещение — бывшая комната дежурного по станции. Стол, стул, сейф, карты на стенах. Дверь напротив — приоткрыта.

Из-за двери — голоса.

— Хермит! — крик заставил его обернуться.

Гриша стоял в десяти метрах, привалившись к колонне. Из бока торчал осколок — то ли стекла, то ли металла. Сквозь пальцы текла кровь.

— Гриша...

Хермит подбежал. Упал на колени рядом. Яна осталась у прохода, держа винтовку на изготовку, прикрывая.

— Глупость, — прохрипел старик. — Какая глупость... Дожил до шестидесяти, чтоб подставиться под шальной осколок.

— Я помогу. Лена...

— Некогда, — перебил Гриша. Кровь текла сильно, слишком сильно. — Иди. Заканчивай это.

— Я тебя не брошу.

— Я сказал — иди.

Гриша поднял на него глаза — жёлтые, с лопнувшими сосудами. И улыбнулся. Криво, болезненно, но улыбнулся.

Хермит сжал его руку. Пальцы старика были холодными.

— Я не оставлю тебя здесь, — сказал Хермит.

— Глупый, — выдохнул Гриша. — Я уже всё. Видишь? Конец.

Кровь пропитала куртку, текла по бетону тонкой струйкой. Гриша смотрел на Хермита, и в его глазах было что-то странное — облегчение. Словно он ждал этого момента давно, и вот он настал.

— Ты только... — Гриша закашлялся. На губах выступила кровь. — Ты только дойди. До него. Дойди.

— Дойду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Гриша кивнул. Один раз. Потом его голова опустилась на грудь.

Хермит сидел, держа его за руку. Секунду. Две. Три.

— Идём, — сказала Яна тихо. — Идём, Хермит. Он хотел, чтобы ты дошёл.

Он стиснул зубы. Встал. Посмотрел на Гришу в последний раз. Старик сидел, прислонившись к колонне, голова опущена на грудь. Лицо спокойное. Почти умиротворённое.

— Ты должен догнать, — сказал Хермит тихо, глядя на Гришу. — Слышишь? Ты мне должен.

— Ага. Я тебе много чего должен. Но сначала — иди.

Хермит развернулся и побежал. Слёзы застилали глаза, но он вытирал их рукавом и бежал дальше. В груди горело. Не от бега — от потери. Гриша был последним, кто помнил его прежним. С ним ушла часть мира, которая ещё держала Хермита на плаву.

Яна бежала рядом. Она не говорила ничего — просто была там, справа, в трёх шагах. Её дыхание сбилось, но она не отставала. Она смотрела на Хермита — короткими взглядами, краем глаза, — но молчала. Не лезла с утешениями, не пыталась его отвлечь. Просто бежала.

Они миновали ещё один зал — разгромленный, в дыму. Там догорал какой-то ящик, пламя бросало оранжевые отсветы на стены. На полу валялись трупы — человек шесть. Свои и чужие вперемешку. Война не разбирала.

Хермит перепрыгнул через тело, не глядя.

— Стой, — сказала Яна.

Он остановился. Она подняла винтовку и выстрелила куда-то в темноту за его спиной. Пуля ударила в бетон, взвизгнула рикошетом.

Хермит обернулся. В темноте, у стены, лежал боец Фронта. Винтовка валялась в метре от его руки — он тянулся к ней. Пуля Яны вошла ему в плечо. Он закричал, схватился за рану.

Яна шагнула к нему, приставила ствол к голове.

— Не надо, — сказал Хермит.

Она замерла. Посмотрела на него. В её глазах не было жестокости. Не было ничего. Просто холодная решимость.

— Он будет стрелять, — сказала она.

— Он уже не будет.

Яна помедлила. Потом опустила винтовку. Пнула оружие в сторону — подальше от раненого.

— Пошли.

Они побежали дальше. Сзади кричал раненый — звал на помощь. Никто не пришёл.

Впереди была дверь. Тяжёлая, металлическая, с табличкой: «НАЧАЛЬНИК СТАНЦИИ — СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ». Старая, довоенная, с выцветшей краской. Ручка — массивная, чугунная, с паутиной трещин.

Из-за двери доносился голос. Монотонный. Говорил. Косак.

Хермит остановился. Прижался ухом к металлу. Голос был глухим, но различимым.

— ...они думают, что могут прийти и забрать это. Что это их по праву. Но право — это сила. А сила — у нас.

Пауза. Шаги.

— Приготовьтесь. Они будут здесь через минуту.

Хермит отошёл от двери. Посмотрел на Яну.

— За мной, — сказал он. — Если я упаду — не останавливайся. Иди до конца.

— Я не пойду без тебя.

— Пойдёшь. Если надо — пойдёшь. Косак должен умереть сегодня.

Она посмотрела ему в глаза. Долго. Потом кивнула.

— Договорились.

Хермит перевёл дух. Проверил наган — четыре патрона. Переложил его в правую руку, левой коснулся рукоятки ножа на поясе. Вспомнил, как учил его Гриша: «В ближнем бою наган — это последний аргумент. Первый — нож. Второй — голова. Третий — зубы».

Гриша.

Хермит отогнал мысль. Не сейчас.

— Заходим быстро, — сказал он Яне шёпотом. — Я — первый. Ты — следом. Стреляй во всё, что движется и не в нашей форме.

— А если там гражданские?

— Там не будет гражданских.

Она кивнула. И Хермит увидел в её глазах то, чего не было в начале боя — страх. Не за себя. За него.

— Не умирай, — сказала она.

— Не планирую.

Хермит толкнул дверь плечом. Она поддалась — с трудом, со скрежетом петель, которые не открывали, наверное, с самой войны.

Он вошёл внутрь.

За ним, не оглядываясь, шагнула Яна.