Центральный парк

Глава 7b: Центральный парк

Гриша вёл их через Л4. Он сказал, что это кратчайший путь до Студенческой — по Полярной линии, мимо Центрального парка. Ира молчала, прижимая к груди медицинскую сумку. Хермит нёс ружьё наперевес. После Медицинской он чувствовал себя почти человеком — раны затянулись, силы возвращались, хотя лёгкие всё ещё иногда напоминали о радиации глухим кашлем.

— Почему здесь так тихо? — спросила Ира.

Гриша остановился. Прислушался.

— Это плохо, — сказал он. — На Л4 всегда кто-то есть. Сталкеры, контрабандисты, крысы. А тут — никого.

Они прошли ещё метров сто. Туннель расширился — впереди показалась платформа. Станция Центральный парк. Когда-то, в мирное время, здесь была конечная зелёной ветки, выход к парку культуры и отдыха. Теперь парк лежал под слоем радиоактивного снега где-то наверху, а станция превратилась в нечто другое.

Первое, что почувствовал Хермит, был запах. Сладковатый, приторный, с ноткой гнили — запах, который невозможно спутать ни с чем другим. Запах смерти, которая не уходит, а остаётся, въедается в бетон, в стены, в воздух.

— Здесь кто-то живёт, — прошептал Гриша. — Или что-то.

Платформа была завалена мусором: гнилые матрасы, ржавые банки, обрывки одежды, кости. Хермит разглядел в темноте чью-то ногу — человеческую, в ботинке, торчащую из-под кучи ветоши. Он шагнул ближе и понял, что нога — не одна. Там было тело, но оно выглядело неправильно. Слишком худое, слишком вытянутое, с неестественно длинными руками.

— Не подходи, — Гриша схватил его за локоть.

— Что это?

— Слепой.

Хермит всмотрелся в темноту. Тело дёрнулось. Не то чтобы проснулось — скорее, отреагировало на звук их голосов. Существо подняло голову — и Хермит увидел лицо. Точнее, то, что от него осталось: кожа серая, натянутая на череп, глаза затянуты белой плёнкой, вместо носа — две щели, рот приоткрыт, из него тянется нитка слюны.

— Идём, — тихо сказал Гриша. — Медленно. Не бежать. Они реагируют на движение.

— Они? — переспросила Ира.

Гриша кивнул в сторону дальнего конца платформы. Там, в темноте, угадывались силуэты. Много. Они сидели на корточках, раскачивались, издавали тихий свистящий звук — как будто переговаривались на частоте, которую люди не слышат.

Хермит попятился. Под ногой хрустнуло стекло.

Звук разнёсся по станции, отразился от сводов, вернулся эхом. Свист прекратился. Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

— Бежим, — сказал Гриша.

И они побежали.

Слепые рванули за ними — молча, без криков, без рычания. Только топот босых ног по бетону, только свистящее дыхание, только шорох тел, скользящих в темноте. Хермит бежал, держа ружьё в одной руке, другой схватив Иру за рукав. Она не отставала — бежала рядом, дышала рвано, но не кричала.

Гриша отставал. Хермит обернулся на бегу — старик остановился, вскинул обрез, выстрелил. Звук выстрела ударил по ушам, вспышка осветила станцию на долю секунды — и Хермит увидел их. Слепые. Десятки. Белые глаза, раскрытые рты, руки с чёрными ногтями, вытянутые вперёд, как у утопленников.

Гриша снова выстрелил. Один из Слепых упал, но остальные даже не замедлились.

— Беги! — закричал Гриша. — Я их задержу!

— Нет! — Хермит развернулся, вскинул ружьё и выстрелил в толпу. Картечь ударила по первым рядам — двое упали, ещё троих отбросило назад. Но на их место пришли другие.

Ира схватила его за плечо:

— Нам не остановить их! Надо уходить!

Они побежали. Слепые преследовали их до самого выхода с платформы, но в туннель сунулись не все — остановились на границе света и тьмы, зашипели, заскребли когтями по бетону. Хермит обернулся и увидел, как они стоят на краю платформы — белые глаза в темноте, десятки белых точек, как звёзды в беззвёздном небе.

Гриша догнал их через минуту. Он хромал — один из Слепых успел зацепить его плечо, разодрал куртку, оставил глубокие царапины.

— Они не ходят в туннели, — выдохнул он, прижимая руку к плечу. — Боятся открытого пространства. Или света. Хотя какой тут свет...

— Что это за твари? — спросил Хермит.

— Люди, — ответил Гриша. — Когда ударили по Якутску, некоторые станции эвакуировать не успели. Центральный парк накрыло прямым попаданием — или почти прямым. Те, кто выжил, получили такую дозу радиации, что перестали быть людьми. Они мутировали. Ослепли. Кожа слезла, потом наросла заново — серая, грубая. Они перестали говорить, перестали думать. Остался только голод.

— И они так и живут здесь? — спросила Ира. — Пять лет?

— Они едят друг друга, — сказал Гриша. — И тех, кто заходит сюда по ошибке. Сталкеры говорят, их там больше сотни. Целая колония под землёй.

Хермит посмотрел назад, в тёмный провал туннеля. Белые точки всё ещё светились там — неподвижные, ждущие.

— Нам нужно предупредить Студенческую, — сказал он. — Если Слепые решат расширить территорию, их ничто не остановит.

— Не решат, — ответил Гриша. — Они боятся выходить. Но если кто-то войдёт к ним... обратно не вернётся.

Они пошли дальше. Слепые остались позади, но Хермит ещё долго чувствовал на себе их взгляд — хотя знал, что они слепы и смотреть не могут. Это было что-то другое. Чувство, что за тобой наблюдают из темноты. И оно не проходило до самой Студенческой.